18 Ноябрь 2017

Новости Центральной Азии

«Все плакали об их ребенке, как о родном». В России вышла книга в память о младенце Умарали

В Санкт-Петербурге 15 октября состоялась презентация книги «Колыбельные для Умарали». Это сборник таджикских народных стихов для детей в переводах и переложениях, который подготовила группа энтузиастов во главе с литератором Ольгой Кушлиной. Книга издана в память о младенце Умарали – сыне трудовых мигрантов из Таджикистана Рустама и Зарины Назаровых, который погиб в Петербурге два года назад. Ольга Кушлина рассказала «Фергане», как шла работа над этим сборником.

* * *

– Когда и как появилась идея создать «Колыбельные для Умарали»?

– Книжка появилась совершенно случайно – в интернете нашлись старые друзья юности, нахлынули какие-то воспоминания… Мы с Юлием Франком (его иллюстрации использованы в книге. – Прим. «Ферганы») в молодости жили в Душанбе, с этим многое связано, любили и любим эту культуру. Светлана Турсунова-Франк, ныне – успешный художник в Берлине, в те годы была главным редактором детского журнала «Чашма», по типу «Веселых картинок», и мы все там подвизались – что-то писали, рисовали. Это был очень хорошего уровня журнал. Детские книжки мы тогда тоже делали, так что этот материал для нас не чужой. Жаль, что очень многое было потеряно, но что-то Юлик смог вывезти, в том числе книжку, которую сам оформлял – «Себи сари пул» это «Яблоня у моста».

Вот я произношу, а вы уже чувствуете, как это красиво: «Се-би са-ри пул». В 1985-ом году она была издана, ну представляете, что типографский уровень тогда был очень низкий. При этом очаровательные рисунки Юлика и великолепные таджикские стихи. Мне просто было жалко, что такая роскошь пропадет и никто ее не увидит.

В то время, когда мы все были под тяжелым впечатлением от трагических событий, связанным с маленьким Умарчиком, я и предложила Юлику сделать новую книгу. Он поддержал: давай, говорит, действительно попробуем. У него дочка, Яна Франк, известный дизайнер, художник все эти рисунки «вытянула». Я параллельно начала работать с текстом, – сканировать, перепечатывать.

- Переводить?

- Да, скажу два слова, чтобы вы поняли, что все было не так просто. Это же фольклорные тексты, иногда старые – от бабушек и прабабушек, из разных областей и с непонятными диалектными словами, потому, в маленькой детской книжечке было столько примечаний внизу страницы, как в научной статье. Представляете? Детские стишки, в которых звездочки, сноски, чтобы объяснить непонятные слова.



Подстрочник мне делали два человека: хороший друг моей сестры еще со школьных лет – Фарид Салихов, геолог, преподаватель геологии в филиале МГУ в Душанбе, и таджикская поэтесса и переводчица Нори Хамракулова. У них разные совершенно по типу были подстрочники. У Нори – образцовый литературный текст, она вообще замечательный профессионал. А у Фарида – шероховатые многословные, он не заботился о форме, а старался как можно точнее каждое слово объяснить. А там же было много такого, что называют «непереводимой игрой слов», звуковой игры, детских словечек. Эти подстрочники дополняли друг друга, и все очень их хвалили. Когда я передала Фариду восторги русских поэтов, он в шутку сказал: это потому, наверное, что я многодетный отец и дедушка. И все равно постоянно требовались комментарии, спотыкались практически в каждом стихотворении. Вот, например, почему в стихотворении о девочке с двумя косичками ее ласково называют не женским именем Зилола, а редким, бытующем только на юге, мужским именем – Зилол? Оказывается, в некоторых образованных семьях есть такая традиция, – домашнее имя девочки произносится на иранский лад, а в иранском нет различения слов по родам. Вместо того, чтобы просто перевести восемь строчек – из жанра «Ладушки-ладушки» – мы углублялись в лингвистические, университетские диспуты. Да, наверное, и для «Ладушки-ладушки» подстрочник сделать не проще, чем к стихотворению Пушкина. В итоге, оба варианта подстрочников очень пригодились, дополняли друг друга. Эти подстрочники я разослала своим знакомым поэтам.

– Сколько человек работали над переводами?

– Откликнулись все, но для кого-то детские стихи были очень далеки. Один поэт, Андрей Чернов, через два месяца сказал, что прошло слишком мало времени, он не успел войти в материал. Но впервые так тесно соприкоснувшись с поэтическим словом на фарси, был совершенно очарован красотой и образностью таджикской поэзии, понял, что нельзя позволить себе поверхностный подход, – а ведь версификацией он владеет виртуозно. Представляете? Он перевел «Слово о полку Игореве», а на десять строчек детского стихотворения ему хотелось еще месяца два. Это действительно сложно, потому что надо было перестраивать как-то свою психологию. Кто-то присылал переводы из Финляндии, и я «видела» финский пейзаж за окном, кто-то словно украинское село живописал – «яблонька у плетня» вырастала. Плетень вместо глиняного дувала – и вся работа насмарку. То есть, поэты выбирали несколько стихотворений, а переводов получалось в лучшем случае два, чаще – один единственный текст.



Но тем не менее, все откликнулись, откликнулись горячо, я каждому читала, как это звучит по-таджикски, потом нашла песни, как они поются. Та же Марина Вишневецкая (она перевела три стихотворения) говорила, что она ходит, как бы качая ребенка, и поет все это. Ее переводы, наверное, образцовые. Потому что они получились абсолютно точными, и в то же время это – живые русские стихи.

13 октября 2015 года в Адмиралтейском районе Санкт-Петербурга полиция задержала Зарину Юнусову и Далера Назарова – мать и дядю пятимесячного Умарали. Полицейские отняли грудного ребенка у матери и на машине «Скорой помощи» отправили в Центр медицинской и социальной реабилитации детей, оставшихся без попечения родителей. В то же день суд постановил депортировать задержанных из России за нарушение миграционного законодательства (пребывание без регистрации). Когда Юнусова пришла в отделение полиции за сыном, ей не сказали, где находится ребенок. На следующее утро, 14 октября, ей сообщили, что младенец умер по неизвестным причинам. По версии экспертов, причиной смерти Умарали стала генерализированная смешанная вирусная инфекция. Однако родители малыша утверждали, что он был совершенно здоров. Расследование гибели ребенка длилось более года, затем дело было закрыто – ни в действиях врачей, ни в действиях полицейских следователи не нашли состава преступления.
Кто-то делал переложения, как режиссер Гоголь-центра Женя Беркович. Вот это стихотворение «Любимая заколка» – там восемь строчек, а она сделала из него целую сценку. Но это вольный очень перевод, переложение. Так чаще всего и переводят детские стихи. Тот же Самуил Маршак, да? Такая степень вольного обращения с текстом у нас получилась единственная, но это прекрасное живое стихотворение получилось, жаль его было отбраковывать. Тогда я решила добавить в подзаголовок книги: «переводы и переложения», и вздохнула с облегчением.

В целом, география у нас такая – от Финляндии, это Марина Кучинская, до Сибири. В Минусинске живет наш поэт и священник Сергей Круглов. Он как поэт известен и любим в России, лауреат премии Андрея Белого, автор многих книг. Когда я его попросила перевести, он сказал: «Что? Колыбельную? Я никогда такое не переводил», а у него самого такие, знаете, брутальные стихи. Я говорю, попробуй, таджикские колыбельные, они ведь не только мамины, но и папины. И он перевел одну из папиных колыбельных «Вверх подброшу!». У него у самого трое детей, внуки уже. В шутку ему советовала: «Тебе, как батюшке православному, надо переводить припев «алла-аллаё» не как «баю-бай», а как «Господи, помилуй». Это же точнее – действительно просят у Аллаха защитить дитя в колыбели.

И вот так получилось, что о маленьком Умарчике молились и два православных священника. Второй – это отец Дмитрий Арзуманов, служащий в Подмосковье. Фамилия эта знаменитая и уважаемая в Таджикистане, знакома всем, кто изучал таджикский язык. Его дедушка – известный востоковед, из самых первых европейцев, приехавших в начале 1920-х годов в Душанбе, редактор и создатель образцового словаря (до сих пор этот толстый том русско-таджикского и таджикского русского словаря – главный, основополагающий), и учебников таджикского языка. Отец Димитрий горячо откликнулся и талантливо перевел одно из стихотворений.

– У нескольких стихотворений в книге по два перевода, то есть, несколько человек переводили одни и те же стихотворения, а вы потом выбирали?

- Мы всего в двух случаях там себе это позволяем. Первое стихотворение «Головушка» (Сарак-Сарак) переводили Андрей Анпилов и Татьяна Нешумова. У Тани получился очень вольный перевод, но при этом – очень симпатичное русское стихотворение, нежное, материнское. Но я не могла дать только его, оно больше похоже на ее собственные стихи, а не на таджикский оригинал, поэтому заказала точный перевод Андрею. А во втором случае, Максим Амелин просто увидел, чем занимается его приятельница Марина Вишневецкая, и сказал – я тоже хочу, и взял у нее это стихотворение, ему захотелось в шутку посоревноваться.

Мне показалось, что это довольно интересный прием, но это уже как бы для исследователей. Этой книгой заинтересовались таджикские филологи. Они мне честно сказали – такого уровня переводов таджикского фольклора не было. Может, это преувеличение, но мне это было очень приятно. Решительно, всерьез к таджикскому фольклору не подходили, его не переводили.

Действительно, по-таджикски выходит очень мало литературы. Я издателям в Таджикистане предлагала подарить макет, они мне говорят – у нас издательства все позакрывались, некому этим заниматься. Хотя один потрясающий энтузиаст только что мне сообщил, что готов финансировать выход этой книжки в Таджикистане. Конечно, я тут же с радостью выслала готовый макет – пусть берут на здоровье, вдруг это как-то поможет реанимировать издание детских книжек на таджикском, нельзя, чтобы дети росли без них.


«Колыбельные для Умарали». Санкт-Петербург, 2017. Автор идеи Ольга Кушлина. Художник Юлий Франк

- Какой у книги тираж?

– У нее маленький тираж, 500 экземпляров. Если они разойдутся, мы допечатаем. Но я бы предпочла, чтобы этим уже занимался кто-то другой.

– Где вы ее будете распространять?

– Я ее в основном дарю. Еще есть дружественный фонд помощи детям «Адвита». Я им положила стопочку в магазин «Легко-легко», кто захочет, сможет за благотворительный взнос ее приобрести. Что-то на презентации разошлось. Где-то положим потом в Москве (там тоже будет презентация, но позже), может быть в «Фаланстере».

Я хочу сказать всем, пожалуйста, берите у меня эту книгу для интернет-магазинов, потому что меня засыпали вопросами где ее купить. Если бы был какой-то источник, я бы могла сказать, вот, по этому адресу. Часть в консульстве обещали переслать Душанбе, я для них отложила.

– Вы обращались к ним за помощью?

– Да. Но они отреагировали только недавно, когда я пригласила их по электронной почте на презентацию. Очень любезно со мной поговорили, обещали содействие в дальнейших проектах. Может быть, сможем при их помощи осуществить другие проекты. Я мечтаю устроить выставку таджикских художников в Санкт-Петербурге. Сейчас меня с этой книжкой неожиданно стали везде звать, я отказываюсь. И от телевидения, и от презентаций на больших и известных в городе площадках. Скажем, позвали в музей Ахматовой – знаменитый Фонтанный дом. Это прекрасное место, одна из самых живых культурных точек Петербурга. Ну, и какой смысл эту книжку, эту песчинку огромной культуры там показывать? А вот если сделать выставку Юлия Франка, Светланы Турсуновой-Франк, Яны, позвать памирский ансамбль, существующий при Памирской диаспоре, о котором в Петербурге почти никто не знает, - это было бы событие.

Ольга Кушлина
– Вы знакомы с семьей Назаровых?

– Нет, мы сейчас пытались Рустама найти, через журналистов, через общину таджикскую, но не смогли. Никто не знает – уехал он из Петербурга или здесь остался. После того, что случилось, и Рустаму, и их бабушке было тяжело общаться. Мы какие-то деньги им переводили, по телефону говорили с ними, а сейчас даже на презентацию позвать не смогли.

Хоть я с ними не была знакома, знаете, все незнакомые плакали об их ребенке, как о родном. Если человек с какими-то неубитыми живыми рефлексами, он не может к этому относиться равнодушно. К вопиющей этой истории… Все, что мы делаем – не для того, чтобы людей мучить этим воспоминанием, мы не хотим допустить, чтобы подобное повторилось, чтобы стало нормой. Никто же по большому счету за них не вступился, никто не понес наказание.

– Это, наверно, в первую очередь, история о безразличии...

– О безразличии тоже, да. По-моему, ни в одной стране не может быть таких законов, которые позволили бы отобрать ребенка у матери, когда для этого нет какой-то суровой необходимости. Но мы не хотели на этом спекулировать, поймите нас правильно. Мы наоборот пытались как-то избыть свою боль, свою вину. Совершенно правильно говорят, давно это замечено и о стихах, и о картинах – с каким импульсом человек это делает, этот же импульс на выходе передается зрителю или читателю. Здесь не обманешь, не притворишься. И, наверно, в этой книге остался этот импульс. Это импульс многих людей, многих сердец. Никто не делал ее равнодушно.

Беседовала Анна Козырева

Международное информационное агентство «Фергана»




РЕКЛАМА